Финские поэты в Санкт-Петербурге 2005
Перевод Юкки Маллинена, Сергея Завьялова и Евы Каллио (*)
1. ЛЕЕВИ ЛЕХТО / LEEVI LEHTO
ЮККА МАЛЛИНЕН (*)
дергач кричит (ночью на болоте), в тарелку упал волос (из моей бороды или головы)
лишь бы сама голова сидела на плечах крепко
вот для него – небольшой гористый феод
и золоченый стул производства компании зевс и сыновья
по контракту (рисовальщика) я должен был набросать следующее:
пий небесный (1 экз.), зимний голос (1 экз.), задание для двоечника (1 экз.),
весна (1 экз.), лето (2 экз.: в начале и в разгаре), осень (1 экз.),
линда лампениус в окружении пения птиц (1 экз.)
с тех пор прошло уже много времени. с тех пор мои волосы
тоже стали седеть, и криикку дудит
хотелось бы знать, был ли и вправду тот юкка
маллинен? – согласились, then disagreed
egri bikaver’ом (портвейн они не пили) – благоухал намалеванный мной цветок
из тарелки раздался голос: “käyb käsi kuis?” (“как жизнь молодая вобщем-то?”)
ФИНСКИЕ КОММУНИСТЫ В КАРЕЛЬСКОЙ АССР
Стоял 1910 год
Дни сменялись днями
А сам я вернулся в Вааса и мне сразу дали месячный отпуск /
И тут произошло нечто невероятное
В камере было 18 квадратных метров и столько же мужчин /
В Дубровке я участвовал в лыжных гонках на 10 километров и выиграл /
Так я остался на морозе в одной рубашке
Тут комиссар прекратил допрос и выстрелил начальнику милиции в лоб /
Короткое, продлившееся всего один год, семейное счастье разбилось
Я не знаю /
почему эта дама была арестована, но так как наши фамилии еще не были внесены в список, мы решили, что ничто не помешает нам скрыться
И вот мы уже на берегу Онежского озера
Вс? было в образцовом порядке
В воздухе разлита вонь военного коммунизма
Не хотелось останавливаться, хотя кляча дымилась, как паровой котел /
Проходят выборы комитета горной промышленности
Начальник школы Александер Инно принимает полковника /
Военная школа выстраивается для ман?вра
Саломаа подходит к столу, покрытому красной тканью
Но это ложь, длинная, как отсюда и до Петрограда
Но судьба устроила так, что часть господ руководителей находилась на другом мероприятии в клубе у Финляндского вокзала /
Я кстати сам был на месте и вс? видел
Процесс был издевательством
И тут снова разлука
Но говорят, что финн не поверит, пока не попробует
На хуторе не было никого, кроме двух сержантов Саволакского егерского полка, которые промывали свою тоску по дому свежей бражкой
И тут я увидел, какие сладкие денечки начались для господ-начальничков из коммунистической партии Финляндии
Рядом с какао, салом и манкой
Но ветер веял над ними
При обыске в доме нашли сорок пять женских тел верхним была жена вышеупомянутого офицера
Но как говорил сам Ленин
этому воззванию последовал только я с одним своим другом
который тоже не страдал особо тоской по дому
Но позади меня остался сарай с запахом пороха
и я был единственный, кто оттуда вышел
Но преподавателем физики и математики назначили электрика Теему Каллио /
Но услышав это, хозяйка принесла свежеосмоленные лыжи каяанского типа
Но была же рабочая власть в Карельской АССР
Я довольно быстро изменил свои взгляды, но было уже поздно
Но пришедшая утром на работу скотница ничего не заметила /
И получилось что весь скот был отравлен мышьяком
Но я даже не знаю, смогли ли они попасть обратно в Финляндию
Из воспоминаний Аугуста Лехмуса «Финские коммунисты в
Карельской республике. Тампере: Ниде, 1958.
2. САННА КАРЛСТРЁМ / SANNA KARLSTRÖM
УРИ ГЕЛЛЕР
Когда мне было три года я научился читать
мысли моей матери.
Она никогда не могла выиграть в карты,
она так гладила меня по голове что мне было никак не уснуть.
Я двигал стрелки на часах, на компасах,
и это доказывало,
что вс? сущее – лишь сила воли.
Я гнул ложки, вилки,
однажды – три серебряных чайных ложки разом,
железные прутья, мухобойки,
потому что это реально.
Она не сердилась, ведь так происходит постоянно:
в ящике перекручиваются столовые приборы,
посуда переходит с места на место, металл делается хрупким,
нами правят сверхъестественные силы: они проявляются в моих словах.
И этот ее запах,
красного вина и крема Pond’s Cocoa Butter,
задерживается в комнате,
пока узоры на обоях
не принимают
цвет и форму сумерек.
* * *
Я обманываю, но только чуть-чуть
Я обманываю, но только чуть-чуть
Есть дни, когда нету сил,
никто этому не верит,
нужно только застегнуться на все пуговицы
и появиться перед людьми,
показать им:
вот ты можешь делать что угодно,
а они все хотят
чего-то еще;
без чувства стыда;
запах цветов.
* * *
Мне вздумалось спросить тебя
как делаются чудеса
в лабораторных условиях
и зачем.
Бросок костей,
повязка на глазах.
Ты нарисовал виноградины:
столько, сколько их было в спрятанной грозди.
Хорошо еще, что не приходится сидеть
в комнате, обитой жестью,
когда всходит помидорная рассада,
когда знаешь, что же вс?-таки произойдет.
3. ТИМО ЛАППАЛАЙНЕН / TIMO LAPPALAINEN
Если бы ты хоть раз выглядел не как негатив непрожитой жизни. По мнению фотографа, утреннее освещение подходит для этого лучше всего. Я смотрел в огромный глаз «хассельблада» как представитель самого себя. Доказано (и в нескольких экземплярах), что я, беглый паяц, стоял перед терминалом. Чемодан проехал в брюхо MacDonnell Douglas, через Арланду и на Готланд. Много шума из ничего. Если я не сумею сосчитать до девяти по-немецки, я пропал. Окна в доме для гостей сверкали, вымытые после отъезда Соледад (так ведь е? звали?). Некоторые тут просто sweet darling, хотя с неба солнц не хватают и не наваляли ни строчки. Шведский флаг мокнет под дождем как символ несостоявшегося праздника.
* * *
Я сижу на кадке в доминиканском монастыре. Вдруг кто-то приходит и гасит свет. Не знаю, на каком языке кричать. Когда мне, наконец, удается его снова зажечь, он начинает литься из крана и почему-то коричневого цвета. Часы «зигер» пищат на запястье между единицей и нулем. Они как насекомое, составившее мне компанию. Если ты не страдал, у тебя не получится блюз. Ведь и правда, это – дом Бога и ворота на небо. Я долго болел. Сейчас я как бомж на задворках Таллинна. А где-то в других краях течет жизнь. Еще меня все время тянуло на фортепианные уроки в номера к женщине, которая была старше меня. Я хотел любви. После смерти Эмма Бовари лежала в белых одеждах, как невеста.
4. СИЛЬЯ ЯРВЕНТАУСТА / SILJA JÄRVENTAUSTA
Птицы обитают на море, на земле и в воздухе.
Каждая птица, каждый вылет ценен. Сначала птиц бросают в небо. Потом их бросают вверх и стреляют. Путь каждой птицы ведет с неба на землю. В том числе и птиц, изображения которых можно увидеть в бинокль. Когда птиц берут за крылья и бросают в небо, на их спинах остаются следы от пальцев. В тот момент, когда первый, птицелов, бросает, второй, наблюдатель, лупит первого по спине. Тогда птицелов должен обернуться и осторожно лягнуть наблюдателя. Тогда птицелов должен отстегнуть от своей штанины сложенную карту, значки, которые устанавливаются под крыльями птиц и там закрепляются. Берите с наблюдателя пример. Он многого насмотрелся по миру. Он на своей шкуре испытал удары соленых птичьих клювов. В хорошую погоду каждый может увидеть птицу слева или справа от дороги. Птица может в этот момент и совершать перелет через дорогу. Птицы летают денно и нощно, и шелест их крыльев повествует, какова их численность в небе.
* * *
Навеки любимое грандиозное славное море на окраине города, куда можно порой забрести. Берег нескончаемого морского простора, навеки любимый морской простор, вс? то прекрасное, что наступит завтра. На полосатом матрасе сквозь моря, сквозь тяжкие года, сквозь время, сквозь меловые горы, сквозь моря. Сын рыбака в невзрачных одеяньях, сгусток мужества, сгусток родной земли и знамя. Он мужественно ломает горизонт, прорывает границу, сын рыбака и мужества. Отвези же нас на берег гражданства, на берег человечества, где скалы и обгоревшие дотла руины.
* * *
Я в них сразу узнала мужчин-эстонцев, которые прибыли в Хельсинки. Они приехали, чтобы провести выходные. Они шли по «Софiйской улиц?» к телефонной будке и тихо разговаривали про кино. Они думали, что никогда не попадут внутрь. У них были проездной билет. Он должен был быть годен в кассе. Но они ничего этого не знали. Начиналась осень. Пассажирское судно входило в порт. Оно медленно покачивалось на волнах. Я смотрела кино, перед глазами мелькали картинки. Печальное настроение поплыло из одного конца зрительного зала в другой. В соответствии с ним следовало заплакать. У людей были зонтики. В темноте было не найти выхода. На «Софiйской улиц?» штормило. У кафедрального собора светился маяк, до которого требовалось добраться. Я попросила мужчину-эстонца заказать мне такси. Другой стоял на пристани. Он махал черно-белым платком отплывавшим на родину. Он кивнул мне и вытер ладони об армейский бушлат. Я пристально смотрела на море в направлении военной базы.
5. АКИ САЛМЕЛА / AKI SALMELA
РЫБА
Вот – аппетитная рыба, правда весьма неказистая, чем она и намекает на жизнь, когда лежит на кухонном столе из металла, так безвозвратно лишенная окружающей среды. В ее глазах еще прозрачная влага морская, мистериальная небесная глубина.
Если же поднесешь свое ухо поближе, услышишь между чешуйками шепоты моря, различишь едва уловимую весть, вместе с ней из бездны восставшую. Все глубинные воды темны, прошептала б она, если владела бы речью, а так лишь вздохнула. Легкое дыханье моря в чешуе мертвой рыбы, как искренняя радость оттого, что жизнь сама не может себя понять во всех своих проявлениях. Легкий шепот моря в чешуе мертвой рыбы, как неизведанные ласки нереиды. Легкий шепот моря в чешуе мертвой рыбы, как волны, что приносят и уносят мысли и нас, которые им подчинены.
И многое другое прошептало бы море из чешуи мертвой рыбы, если бы эта рыба пошла на ужин тебе, который нетерпеливо ждет за столом и смотрит на море, которое волнуется от голода в манящем свете луны.
ЛИМБО
Я услышал тяжелый звук выстрела, но ничего не произошло. Я медленно отвел дуло пистолета от своей груди и посмотрел на него. Тот смотрел с невинным видом, как будто не подозревая, о чем речь. Он словно прибыл прямо с завода. Невинный блеск новизны. Я потрогал свою грудь. Она была мокрая и липкая. Я нащупал отверстие рядом с соском, которое пробила пуля. Из нее торчала треснувшая кость. Оказалось, что это окончательно.
Я услышал тяжелый звук выстрела, но ничего не произошло. Я медленно отвел дуло пистолета вниз и огляделся. Комната смотрела с невинным видом, как будто не подозревая, о чем речь. Вс? было аккуратно прибрано, как перед отъездом надолго. Я просунул палец в пробитое пулей отверстие и пошевелил им туда-сюда. Внутри было тепло, мягко и тихо. Как мгновенно это случается, подумал я.
Я услышал тяжелый звук выстрела, но ничего не произошло. Я отложил пистолет на стол и взглянул на себя в зеркало. Оно смотрело с невинным видом, как будто не подозревая, о чем речь. Бледный юноша с серьезным выражением лица, того самого типа, которого обоснованно боялся Цезарь. Чистая белая рубашка напоминала японский флаг. Красное пятно медленно ползло книзу. Забавно, что это оказалось ничем, подумал я.
Я услышал тяжелый звук выстрела, но ничего не произошло. Я подошел к окну и увидел город в снегу. Он смотрел с невинным видом, как будто не подозревая, о чем речь. Все было серым и неподвижным. Даже свет, который пропускали через себя облака, был каким-то грязноватым. Я прижался лицом к стеклу и дохнул на него. На стекле ничего не осталось. Как мгновенно это случается, подумал я. Оказалось, что это окончательно.
Я услышал тяжелый звук выстрела, но ничего не произошло. Я набросил пиджак на плечи и шагнул в людскую толчею улицы. Она смотрела с невинным видом, как будто не подозревая, о чем речь. Серые торопливые лица, на которых даже пропущенный сквозь тоску смех был каким-то бессознательным. Я сделал пару легких шагов по тротуару. Забавно, что никто не обратил на это внимания. Это утешает, подумал я.
6. ЮУЛИ НИЕМИ / JUULI NIEMI
Всклокоченные деревья стоят вдоль дороги.
Она гуляет в заболоченном парке и плачет о людях,
которые никогда не сумеют полюбить друг друга с одинаковой силой
и одновременно.
В метро пожилые мужчины вянут от остановки к остановке
и она чует запах их тоски, ползущей туда,
где когда-то у девушек были платьица как цветочные поляны.
Пластмассовые деды-морозы влезают в окна
как воры
и никто не торопится снести обгоревшие развалины домов.
Эти женщины на дорожках цвета мочи,
они уже не такие миленькие как бывало,
у них выросли небольшие усики
и с подолов свисают красные нити,
на которых мальчишкам впору вешаться
Она гуляет под моросящим дождем в парке,
е? каблучки вс? глубже погружаются в грязь
и кажется что жизнь немного кончилась
* * *
Совместная жизнь так тяжела, что даже руки уже не трясутся.
Нет сил, чтобы поднять их к мокрым облакам и вызвать дождь.
Час за часом они тянут теплую коричневатую влагу; кофе убывает.
Хуже всего дни рожденья.
Подарка купить уже невозможно, потому что все, что нравится одной,
у другой вызывает раздражение.
Вс?-таки пошли в магазин за сухим тортом,
самим-то уже не спечь,
потому что духовка вышла из строя, как и героиня этого стиха.
Ночью она плакала об ушедших днях.
Если бы не было ничего, кроме этого мгновения,
этого жужжания наверху ос,
которые не досаждают вечно друг другу противоположным мнением
и к утру затихают.
Поздравления колются как волоски на воспалившейся коже,
надо бы помазать сыпь противоцеллюлитным кремом,
от которого, как ты знаешь, вс? чешется в белые ночи,
но обиды не сведешь как следы ожогов с ног.
Твои ноги раскрываются сполоборота,
мои плотно задраены наклейкой.
Слова, рваные раны от которых, пытаешься зарастить смехом.
Если бы только это.
А ведь бывают же и белые ночи.
Как они присели тогда на верхушке скалы и писали в одном темпе вниз,
и повалилась: сперва бутылка, потом одна из них, потом другая;
и так втроем катились в кусты.
Небо было вс? в блестящем мусоре,
их волосы тоже.
Утром сравнивали следы ожогов крапивы,
они были в одних и тех же местах.
Как будто и не было таких ночей,
словно бы снятых на узкую пленку:
счастье оно такое черно-белое, такое крупнозернистое.