Финские поэты в Санкт-Петербурге 2006
Перевод Юкки Маллинена и Сергея Завьялова
1. ЮККА КОСКЕЛАЙНЕН
МОСТЫ, СНЫ
По Осипу Мандельштаму
о я так долго рос,
что годы прошли пока я не добрался
до берега, а они прожаривали реку,
переносили в другие места мосты,
но вот слова запузырились и из-за занавески
показался танатос
послушай, не жди, приди в любое время,
и хоть оружье старовато, я на передовой,
я не промажу, и только дранка на крыше
да диск солнечный над головой,
но как уделали они залив и берега
я чувствую себя старинным путешественником,
слепым мальчиком прилетевшим на другой материк,
где в каменные колокола трезвонит вечность
и горе поет внутри меня, и не
спасает от пропасти музыка:
колокола умеют лишь звенеть
так что не жди, может быть и я
уже расслышал топот, может быть и я нашел подкову,
остался у окна, где березы шелестят,
а поезд летит вдоль утра и весть
несет, которую мы ждем, и ты и ты
тут я изучил науку прощаться, многих расставаний,
изучил как поехать в Мексику и далее,
где Троцкий и те, другие, ворочаются
в отремонтированных спальнях,
и от узоров на одеялах рябят в глазах
где психика по-прежнему из мяса и крови,
и пока не обрушен ледоруб,
птица души танцует в желудке
* * *
Не проговор?нное
в ночи растет: лучи в вершинах стволов,
искры в кончиках пальцев, как если тронешь холод стекла,
рябь леденеющей ночи
Не проговор?нное
шагами страха по-волчьи движется, напрямик по полю,
не сворачивая, световой пучок сквозь фосфоресцирующую
тьму комнаты, растет и вместе убывает
Не проговор?нное
к коже липнет, застревает в горле,
трясет ознобом, бросает в жар,
внутри блуждает болью
Не проговор?нное
угрозу затаивает на ночных каналах, на радиоволнах,
в резких перепадах частот,
в звуковом сумбуре
Не проговор?нное
ты говоришь иначе, зашифровывая
в ночные поезда, в тяжесть век,
в пропитанные дымом пальцы
2. САЙЛА СУСИЛУОТО
МОСТ
Видишь: проржавевший мост, радуга портовых контейнеров, как громыхающие шеренги кубиков лего, из них можно одним щелчком составить отдельный мир. Мост скрипит, как измученный сустав, краны приседают в реверансе ветру, истекают дождем. Видишь: вот и мы стоим на этом мосту, между этих миров, в пейзаже, где вс? в движенье, ходит, раскачиваясь, туда-сюда. Мы на этом мосту, границе двух миров нас окружают горные вершины, глобусы, рваные морские карты. Мы стоим на этом мосту, вывесив в порту сигнальные флажки: они объявляют о безвозвратном уходе, о нашем уходе. Дорога как расстояние между двумя болями, любовь – путь в обе.
Флаги остаются белыми.
МАЛЕНЬКАЯ МОЛЕЛЬНЯ
Всякому бунтарству – свой день, и всякому дню сво? бунтарство, уж тем
более ночи, утру же – двукратно. Глад мой насущный даждь мне днесь.
Да не преломлю, не алча, хлеба насыщенья. Да будет укрыто хлебное
тепло горячей кожей. Да будет жарче этот жар внутри, сильнее сильного,
светлее светлого, вовеки.
ПОКОИ ПИСЦА
Писец стоит с обломанным пером в руке, перо отбрасывает на хартию тень.
За окном дождь, земной в кровянистых прожилках закат
То, до чего свет дотронулся а потом оставил, в темноте жрет голод.
Дождь и дождь, земной в кровянистых прожилках закат
Кто сюда войдет
пусть всякую надежду
оставит
3. ЙОУНИ ИНКАЛА
СООБЩЕСТВО СВЯТЫХ
Я примеривался к написанью
длинного стиха, где изнутри светились
морскою зеленью равнины и холмы
Ирландии, исхоженные Джойсом и Хини
вдоль и поперек. Но мысль, что телефон
вот-вот зазвонит и в комнату ворвется
жизнь, а также ожидание паденья
квартирных счетов из прорези в двери
прихожей на коврик, протертый
прощающимися подошвами, его предотвратило.
Во всем есть вопреки всему и стих
и мелос: привычная тема, заведшаяся
в сознании. И облака на небе
как пропущенные строфы поздней
ахматовской поэмы, не зацепившиеся
за память чью-либо. Но переполненные жизнью,
развевающиеся над еловым лесом
как клоки шевелюры Бродского.
Ветер и ветви: вот загадка, что остается
Неизменной, лишь едва-едва меняющейся,
то есть такой же и, в то же время, не такой.
В КАМЕРЕ СТРОК . II
Его что, уже вывели? Сейчас поставят к стенке? Или он
еще во дворе, на прогулке, и острый осенний воздух
обрушивается на него как яростные проклятия Медеи.
Или он прикуривает, и последние миллиметры сигареты
жгут губы как удары следователя. Сколько это
продолжается. Его уже выволокли, или он вс? еще получает
маслянистую бобовую баланду и хлебную пайку, толщиною
с руку, черную, с привкусом солода
и соли, последний костыль в тюрьме?
Что еще мы можем о нем узнать, когда темнеющий вечер
проверяет наличие последних крох света, как быстрая крыса –
спирали картофельных очисток и яблочной кожуры среди
вываленных на помойку отбросов? Мы не видим,
убрали его уже, или он еще раз вернулся на нары –
пачка писем к нему из рук конвоя выпала на землю, подобно
тому как некогда в петушиных боях выпадали боковые перья
у боевой породистых птиц, когда во прахе руин лежали площади столицы,
а переулки полнились тихими напевами любви.
4. ПАНУ ТУОМИ
ЗАХОД НЕКОЕГО СОЛНЦА
Город, что, как тебе казалось, в прах
рассыплется, лишь только прикоснешься:
покрытые глазурью купола,
кружево перил.
Ушедших героев, которых привкус
вс? еще во рту, остались тени
и блуждают в проходах слуховых
(Пастернак, Мандельштам).
Строки, которые ты должен был выбить
на золоте садящегося солнца,
призывное пространство бумажных
листов: чистая страница
как выброшенный белый флаг.
Так порой, когда ты
уже капитулировал, приходит
головокруженье от простейших слов, готовых
сорваться с обрыва губ.
Подобно внезапной вспышке
красоты в глазах зажегшегося страстью
или ведомого на казнь:
одно мгновенье до прыжка у края речи
САН-ХУАН ДЕ ЛА КРУС
Тени качают колыбель,
так словно самое тяжелое –
ходить без бремени.
Ночь крадется по пятам,
боса как ты,
голод грознее
гнева кармелитов.
Ты снова будешь брошен
на каменный тюремный пол,
и когда тело истлеет, на руках
останется розовый туманный след.
Чтобы потом ты был
разорван на куски
реликвиями истлевать
в алтарных недрах.
Но стихами завладеть нельзя,
их не похоронишь
и в миллионе храмов
черный аист курлычет твою песню
с той стороны залива.
5. КАТАРИИНА ВУОРИНЕН
ЭДИТ ЦЕЛОВАЛА МЕНЯ В ГУБЫ
Я беру его в руки за толстую голову
Мужчина как мороженое: полизать, подержать
неплохой механизм с собачьими рефлексами
Ритуал исполнен
и путь прорастанию семени закупорен:
гадостно до глубины
Рождественские звезды зацветают в темноте.
Слякотный месяц: тараканы на посудной мойке,
стучат тысячами ножек.
Стою у цветочного горшка, привыкаю к новому жилищу,
от запаха наглею,
как когда срывают поцелуй, хна окрашивает кожу.
НАЧАЛО НЕДЕЛИ
Чистое стекло под органом, наливающимся кровью,
от холода саднит губы, в банке кактус,
на коже озноб, ничего нового.
Послеобеденное время как вяленая ветчина,
пониженное давление плотного вина и оливок.
На новом языке мы яростнее рвемся друг к другу,
побрякушки и застежки брошены на стол.
Прохаживаюсь как бог в ванной среди одежды,
ты на мне кончаешь, обладание, женское роскошество,
зажмуриваюсь и прыгаю.
Обласканные части – порномагазин.
Воск для свечей, кукол, насекомых,
оторванные ребра пойдут на столовые приборы,
клетки сойдутся вместе как лук и говядина.
Хмель – в вповалку, в обнимку, друг на друге.